Летняя школа цифровой гуманитаристики 2025

Ночная лаборатория в Красноярске, часы показывают три десятка минут после полуночи по местному времени. Перед монитором лежит очередная запись — тридцатиминутное интервью с человеком из села на Енисее: низкий голос, длинные паузы, смех, который тут же тонет в напоминании о прошлом. Нейросеть, обученная на городских подкастах и студийных интервью, помечает многие фрагменты как «нейтральные» или «раздражение», хотя для нас, кто работал с этим фольклором и слышал те же интонации в живой беседе, очевидно: это горечь, за которой прячется гордость; это…

Читать далее Читать далее

Ночь в архиве. На столе — стопка пожелтевших тетрадей с народными рассказами, записи полевых интервью с хрипом ленты и горсть листов с каракулями на полях: черточки, смятые уголки, приписки между строк. Для Марии Климовой это не просто текст: это карта человеческих решений, нерешённых мыслей и эмоциональных пометок, которые переводят фразу из «описания» в «свидетельство жизни». Она работает над проектом, где цель — научить современные инструменты не только читать слова, но и фиксировать те шумы на полях, которые обычно оказываются невидимыми…

Читать далее Читать далее

Вечером в лаборатории на окраине Красноярска я снова включаю старый диктофон — не потому что он технологичнее, а потому что его кольцевой шум, треск и система питания словно рассказывают историю о самих записях. Передо мной лежит папка с часами разговоров: рассказы охотников, детские игры на новомосковском сленге, семейные саги на диалекте, который тает вместе с поколениями. Автоматический транскриптор выдает сухие строки текста: слова без интонаций, смех, паузы и крики превращаются в бессмысленные маркеры. Меня больше всего тревожит не то, что…

Читать далее Читать далее

Утро в читальном зале архивного фонда бывает тихим так, будто страницы сами дышат. Я разворачиваю очередной том: плотный блокнот XIX века, переписанный несколько раз, с наслоениями текста, подчёркиваниями, закрашенными фразами и пометами на полях — иногда разными чернилами и карандашом, иногда едва заметными следами пера. Прошлые руки хотели сказать что-то важное, но не всегда ясно, кому предназначалась правка и когда она появилась. От того, как мы интерпретируем этот шарм хаоса, зависит не только правильная текстологическая реконструкция, но и весь нарратив…

Читать далее Читать далее

Вечер в архиве на окраине Красноярска. В комнате горит одна лампа, на столе — ноутбук, наушники и стопка цифровых файлов: записи устных историй из деревень средней полосы Сибири. Илья, молодой исследователь и участник Летней школы цифровой гуманитаристики 2024, провёл весь день в прослушивании этих материалов. Он замечает не только слова — это очевидно — но и паузы, тяжёлые вздохи, короткие смешки, многозначительные «ну» и «э-э», которые повторяются в одном и том же рассказе через песню или байку. Эти элементы не…

Читать далее Читать далее

Екатерина сидела в читальном зале областного архива в Красноярске, и перед ней — плохо выравненная копия дневника из XIX века с густыми, местами почти неразличимыми надписями по краям страниц. Она не только фиксировала текст: ей нужно было научить модель понимать, что означает маленький каракуль возле даты, почему в одном случае дополнение в поле — это ремарка корреспондента, а в другом — пометка цензора. Это было не просто техническое упражнение, а попытка сохранить голос человека, его контекст и интонацию в цифровом…

Читать далее Читать далее

Над столом в архивном читальном зале Красноярска, под тусклым светом лампы, лежит виниловая катушка со старой записью. На пленке — голос женщины из севера, рассказавшей одну из тех историй, которые передаются через поколения не как текст, а как ткань дыхания: паузы, всплески смеха, долгие протяжные согласные, переходы между языками и обрывки песенной интонации. Молодая исследовательница, увлечённая цифровой гуманитаристикой, слушает в наушниках этот фрагмент и чувствует, что стандартные распознаватели речи бессильны: они либо стирают важные паузы, либо превращают рассказы в сухую…

Читать далее Читать далее

Едва успев поставить кружку с горячим чаем на обветренный подоконник общежития в Красноярске, он снова вернулся к сканам: аккуратно согнутые листы самиздата с штрихами ручки, потёртыми заломами и странными пропусками строк, где будто бы замерло дыхание автора. Снаружи уже полночь по сибирскому времени, за окнами — хвойный лес и слабый шум дороги, а на экране — ряды символов, ошибочные распознавания OCR и уверенные, но ошибочные ответы модели, которая принимает иронию за буквальную истину, сарказм за бессмыслицу, а замаскированные угрозы нейтрализует…

Читать далее Читать далее

Наталья медленно переворачивает лист: края бумаги хрупкие, чернила местами выцвели, в одном углу — следы от чая. Перед ней — стопка дореволюционных краеведческих дневников, записанных руками людей с разным образованием, разной аккуратностью и с собственными орфографическими привычками. Её задача кажется простой — оцифровать и распознать текст — но в каждом слове скрыт целый пласт истории: диалектные окончания, забытые топонимы, сокращения, пометки на полях, исправления авторской руки. Наталья понимает, что стандартная OCR-цепочка здесь бессильна: она стирает нюансы, «исправляет» орфографию, теряет слои…

Читать далее Читать далее

Утро началось с запаха ладана и бумаги: старые тома, пожелтевшие конверты, аккуратно разложенные под лампой. Илья поставил кружку чая на стол, включил ноутбук и взглянул на очередную партию отсканированных писем — строки, где точка и дефис могли означать не просто пунктуацию, но и усталую паузу, намёк на сарказм или вспышку радости. Его задача казалась почти невозможной: создать систему, которая не просто распознаёт слова, а «чует» эмоциональную окраску текста, написанного под влияниями другой эпохи, с её орфографией, эпистолярными формулами и молчаливыми…

Читать далее Читать далее